Борис Рыжий.Над домами

Молодой Рыжий
Молодой Рыжий
Вечно молодой Рыжий
Вечно молодой Рыжий

В ночи, в чужом автомобиле,
почти бессмертен и крылат,
в каком-то допотопном стиле
сижу, откинувшись назад.

С надменной лёгкостью водитель
передвигает свой рычаг.
И желтоватый проявитель
кусками оживляет мрак.

Встаёт вселенная из мрака –
мир, что построен и забыт.
Мелькнёт какой-нибудь бродяга
и снова в вечность улетит.

Почти летя, скользя по краю
в невразумительную даль,
я вспоминаю, вспоминаю,
и мне становится так жаль.

Я вспоминаю чьи-то лица,
всё, что легко умел забыть,
над чем не выпало склониться,
кого не вышло полюбить.

И я жалею, я жалею,
что раньше видел только дым,
что не сумею, не сумею
вернуться новым и другим.

В ночи, в чужом автомобиле
я понимаю навсегда,
что, может, только те и были,
в кого не верил никогда.

А что? Им тоже неизвестно,
куда шофёр меня завёз.
Когда-нибудь заглянут в бездну
глазами, светлыми от слёз.

Глазами, светлыми от слёз.
Глазами, светлыми от слёз.
Глазами, светлыми от слёз.

Я вспоминаю чьи-то лица,
всё, что легко умел забыть,
над чем не выпало склониться,
кого не вышло полюбить.

И я жалею, я жалею,
что раньше видел только дым,
что не сумею, не сумею
вернуться новым и другим.

Я в эту зиму как-то странно жил.
Я просыпался к вечеру, а ночью
брал чистый лист и что-то сочинял.
Но и на это не хватало сил.
Стихи мои мне не могли помочь, и
я с каждой новой строчкой умирал.

Мне приходили письма от друзей.
Не понимая, что на них отвечу,
я складывал их в ящик, не раскрыв.

Не мог я разобраться, хоть убей,
что за печаль свалилась мне на плечи,
поскольку в ней отсутствовал мотив.
И радость посторонняя и боль —
всё равно вызывало отвращенье.
И мне казалось даже: нет меня.
Я, вероятно, превратился в ноль.
Я жить ушёл в своё стихотворенье —
погас на пепле язычком огня.

И был я рад
И был я рад
покинуть этот свет.
Но не переставала прекращаться
тоска, тянулась год,
тоска тянулась век.
Не страх, не боль меня смущали, нет.
Не страх, не боль меня смущали, нет.
Не страх, не боль меня смущали, нет.
Мне просто было не с кем попрощаться…
И падал за окошком белый снег.

Над домами, домами, домами
голубые висят облака –
вот они и останутся с нами
на века, на века, на века.

Только пар, только белое в синем
над громадами каменных плит…
Никогда, никогда мы не сгинем,
мы прочней и нежней, чем гранит.

пусть разрушатся наши скорлупы,
геометрия жизни земной, –
оглянись, поцелуй меня в губы,
дай мне руку, останься со мной.

А когда мы друг друга покинем,
ты на крыльях своих унеси
только пар, только белое в синем,
голубое и белое в си…

Помнишь дождь на улице Титова,
что прошел немного погодя
после слез и сказанного слова?
Ты не помнишь этого дождя!

Помнишь под озябшими кустами
мы с тобою простояли час,
и трамваи сонными глазами
нехотя оглядывали нас?

Озирались сонные трамваи,
и вода по мордам их текла.
Что еще, Иринушка, не знаю,
но, наверно, музыка была.

Скрипки ли невидимые пели
или что иное, если взять
двух влюбленных на пустой аллее,
музыка не может не играть.

музыка не может не играть.
музыка не может не играть.
музыка не может не играть.
музыка не может не играть.

музыка не может не играть.

Я зеркало протру рукой и за спиной увижу осень
И беспокоен мой покой и счастье счастья не приносит
На землю падает листва, но долго кружится вначале
И без толку искать слова для торжества такой печали
Для торжества такой печали

Для Птицы-Говоруна на флейте отзвучало чало чало лето
Теперь играет тишина для протрезвевшего поэта
Для Птицы-Говоруна на флейте отзвучало чало лето
Теперь играет тишина для протрезвевшего поэта

Я ближе к зеркалу шагну и всю печаль собой закрою
Но в эту самую минуту грянет ветер за спиною
Всё зеркало заполнит сад
Лицо поэта растворится
И листья заново взлетят и станут падать и кружиться
И станут падать и кружиться

Для Птицы-Говоруна на флейте отзвучало чало чало лето
Теперь играет тишина для протрезвевшего поэта

Над саквояжем в чёрной арке
Всю ночь трубил саксофонист
Бродяга на скамейке в парке
Спал постелив газетный лист

Я тоже стану музыкантом
И буду если не умру
В рубашке белой с чёрным бантом
Играть ночами на ветру
Я тоже стану я тоже стану
Я тоже стану музыкантом
Я тоже стану я тоже стану
Я тоже стану музыкантом

Чтобы улыбаясь спал пропойца
Под небом выпитым до дна
Спи ни о чём не беспокойся
Есть только музыка одна

Я тоже стану музыкантом
И буду если не умру
В рубашке белой с чёрным бантом
Играть ночами на ветру
Я тоже стану я тоже стану
Я тоже стану музыкантом
Музыкантом

Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского поэта,
я позабуду сказочный Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.

Но где бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.

Не в плане не лишенной красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому что там мои кенты,
их профили на мраморе и розы.

Пусть Вторчермет гудит своей трубой,
Пластполимер пускай свистит протяжно.
А женщина, что не была со мной,
альбом откроет и закурит важно.

Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты.